Саморегулирование рынка финансирования третьей стороной в международном арбитраже: возможности и пределы

Введение

Финансирование третьей стороной (далее – ФТС) превратилось из сравнительно узкой договорной практики в самостоятельный сегмент рынка юридических услуг. В классической модели независимый коммерческий субъект оплачивает расходы на ведение судебного или арбитражного разбирательства и получает вознаграждение, зависящее от его результата; при неуспехе финансируемой стороны вложенные средства, как правило, не возвращаются [4–6]. Экономическое значение такой конструкции заключается в перераспределении процессуального риска и расширении доступа к профессиональному представительству. Одновременно участие фандера изменяет фактическую конфигурацию арбитражного процесса, поскольку экономически заинтересованное лицо, не являясь стороной арбитражного соглашения, может влиять на выбор представителей, объем расходов, стратегию урегулирования и решение о продолжении спора.

Правовое регулирование ФТС развивается фрагментарно. В одних юрисдикциях преобладает судебная легитимация и отраслевое саморегулирование, в других – специальные законодательные режимы, требования к квалификации фандеров и обязательное раскрытие информации. Международный арбитраж дополнительно формирует собственный нормативный слой, включающий регламенты институтов, процессуальные распоряжения трибуналов, профессиональные руководства и модельные стандарты. Такая многоуровневая среда объясняет востребованность мягкого права: при отсутствии единого законодателя оно позволяет быстрее формулировать и распространять правила надлежащего поведения [1–3].

В научной литературе ФТС исследуется как механизм доступа к правосудию, форма инвестирования в спорные требования, источник этических рисков и объект международной регуляторной конкуренции [5; 6; 12; 13]. Российская доктрина также обращается к вопросам допустимости соответствующих соглашений и перспективам их правового оформления [14–16]. Вместе с тем саморегулирование нередко описывается либо как временная замена законодательству, либо, напротив, как достаточный способ контроля над профессиональным рынком. Цель настоящей статьи – определить функции, преимущества и пределы саморегулирования рынка ФТС и обосновать его место в общей архитектуре регулирования международного арбитража. Для этого применяются формально-юридический, сравнительно-правовой и системно-структурный методы, а также элементы экономического анализа права.

Финансирование третьей стороной как объект саморегулирования

Саморегулирование предполагает выработку участниками профессионального сообщества правил поведения, процедур контроля и репутационных санкций без непосредственного установления всех требований государством. Для рынка ФТС такая модель функционально привлекательна по трем причинам. Во‑первых, деятельность фандеров транснациональна: финансирующая организация, финансируемая сторона, место арбитража и применимое право нередко связаны с разными правопорядками. Во‑вторых, финансовые продукты и способы структурирования портфелей споров меняются быстрее, чем национальное законодательство. В‑третьих, значительная часть релевантных рисков имеет профессионально-этический, а не исключительно договорный характер: речь идет о вмешательстве в независимое суждение адвоката, защите привилегированной информации, конфликте интересов и управлении прекращением финансирования.

Объектом саморегулирования при этом становится не только двустороннее соглашение между фандером и клиентом. Фандер формально не приобретает статус стороны процесса, однако его участие может быть значимо для проверки независимости арбитров, разрешения ходатайства об обеспечении расходов, оценки распределения издержек и соблюдения конфиденциальности. Поэтому регулирование должно охватывать как внутренние отношения финансирования, так и внешние процессуальные последствия. Иными словами, профессиональный кодекс должен одновременно учитывать коммерческую устойчивость продукта и требования справедливой арбитражной процедуры.

Наиболее известным примером отраслевого саморегулирования является Кодекс поведения Ассоциации фандеров судебных разбирательств Англии и Уэльса. Он устанавливает требования к капитализации и способности исполнять обязательства, ограничивает право фандера прекращать финансирование, закрепляет сохранение контроля над спором за клиентом и предусматривает механизмы разрешения разногласий. Европейская ассоциация фандеров судебных разбирательств развивает сходные требования на уровне этического кодекса. Подобные документы выполняют сразу несколько функций: снижают информационную асимметрию между фандером и клиентом, формируют критерии профессиональной добросовестности, позволяют арбитрам и представителям сторон оценивать приемлемость конкретной модели финансирования и создают репутационные стимулы к соблюдению правил [7].

Мягко-правовая стандартизация и ее процессуальное значение

Саморегулирование рынка ФТС является частью более широкой мягко-правовой среды международного арбитража. Необязательность соответствующего документа не означает отсутствия нормативного эффекта. Мягкое право формирует устойчивые ожидания профессионального сообщества и приобретает практическое значение вследствие повторного использования сторонами, арбитрами и институтами [1]. Его действие обычно развивается поэтапно: экспертная рекомендация превращается в признанный стандарт, затем используется при толковании обязанностей участников конкретного разбирательства и, наконец, может быть включена в арбитражный регламент или законодательный акт.

Особенно отчетливо эта траектория проявилась в сфере раскрытия информации. Доклад ICCA – Queen Mary 2018 г. систематизировал подходы к определению ФТС, конфликтам интересов, раскрытию и обеспечению расходов [4]. Руководящие принципы Международной ассоциации юристов о конфликте интересов в редакции 2024 г. учитывают экономически заинтересованных третьих лиц при оценке связей стороны и арбитра. В институциональной плоскости Правило 14 Арбитражного регламента МЦУИС 2022 г. требует раскрывать имя и адрес лица, предоставляющего финансирование, а применительно к юридическому лицу – сведения о контролирующих его субъектах. Тем самым стандарт, первоначально сформированный в доктрине и профессиональных руководствах, получил обязательную процессуальную форму.

Арбитражная практика показывает, что раскрытие должно быть связано с конкретной процессуальной целью. В деле Muhammet Çap v. Turkmenistan раскрытие факта финансирования и личности фандера было обосновано необходимостью проверки возможных конфликтов интересов. Вместе с тем финансирование не должно автоматически влечь доступ к полному тексту соглашения. Его условия могут содержать оценку перспектив дела, бюджет процесса, стратегию переговоров и иную коммерчески чувствительную информацию. Поэтому общий минимум должен включать факт ФТС и идентификацию фандера, а расширенное раскрытие допустимо лишь при доказанной связи конкретных условий с конфликтом интересов, распределением расходов или иным вопросом, находящимся на разрешении трибунала [4; 8; 9].

Аналогичная логика применима к обеспечению расходов. В деле RSM v. Saint Lucia такая мера была обусловлена совокупностью исключительных обстоятельств, включая предшествующее неисполнение решений о расходах. В деле South American Silver v. Bolivia трибунал, напротив, отказался считать наличие фандера самостоятельным доказательством неплатежеспособности или злоупотребления. Этот подход принципиален для саморегулирования: кодексы поведения и институциональные правила должны нейтрализовать реальные риски, но не создавать презумпцию недобросовестности финансируемой стороны. Иначе регулирование способно превратить механизм доступа к арбитражу в основание для дополнительных процессуальных барьеров.

Внутренние пределы саморегулирования

Несмотря на способность быстро формировать профессиональные стандарты, саморегулирование имеет структурные ограничения. Первое из них – неполный охват рынка. Кодекс ассоциации обязателен только для ее членов; фандер, не присоединившийся к объединению, сохраняет доступ к рынку, но не принимает на себя сопоставимых обязательств. В результате возникает дифференцированный режим защиты клиентов и неравные условия конкуренции. Итоговый доклад Совета по гражданскому правосудию Англии и Уэльса 2025 г. непосредственно связывает недостаточность существующей модели с тем, что добровольные стандарты не распространяются на всех активных участников рынка [11].

Второе ограничение обусловлено конфликтом регуляторных стимулов. Фандеры заинтересованы в доверии к отрасли и потому готовы поддерживать требования к капитализации, конфиденциальности и качеству договоров. Однако тот же коммерческий интерес может препятствовать установлению жестких ограничений на контроль над процессом, одностороннее прекращение финансирования или размер экономического участия в результате спора. Кодекс, разрабатываемый самими финансирующими организациями, не всегда способен нейтрально разрешить столкновение интересов фандера и клиента. Поэтому вопросы, непосредственно затрагивающие процессуальную автономию стороны и независимость ее представителей, не могут полностью оставаться в пределах внутриотраслевого усмотрения [8; 9].

Третье ограничение связано с санкциями. Репутационное воздействие эффективно на зрелом и сравнительно прозрачном рынке, однако оно слабее действует в отношении закрытых инвестиционных структур и нерегулярных участников. Исключение из ассоциации, опубликование решения дисциплинарного органа или утрата знака качества не заменяют механизмов защиты клиента при прекращении финансирования в критической стадии процесса. Отсутствие универсального надзорного органа также затрудняет трансграничное исполнение стандартов.

Наконец, пределы добровольной модели особенно заметны в инвестиционном арбитраже. Здесь спор затрагивает бюджет государства, регуляторную автономию и легитимность механизма разрешения публично значимых конфликтов. Коммерческая тайна соглашения о финансировании должна охраняться, но не может полностью исключать контроль, необходимый для проверки независимости арбитров и защиты равенства сторон. Завершение ЮНСИТРАЛ 3 июля 2026 г. работы над Дополнительными положениями о порядке проведения разбирательств по международным инвестиционным спорам подтверждает общий переход от дискуссии о мягких стандартах к их более формализованной процедурной реализации. Это развитие не отменяет саморегулирование, а демонстрирует момент, в котором его результаты требуют внешнего закрепления.

Место саморегулирования в смешанной модели регулирования

Выявленные ограничения не обосновывают ни полный запрет ФТС, ни исчерпывающую законодательную регламентацию всех договорных моделей. Оптимальной представляется распределенная смешанная модель. На первом уровне профессиональные кодексы и экспертные документы формулируют детальные стандарты поведения: требования к финансовой устойчивости, защите конфиденциальности, порядку прекращения финансирования, управлению конфликтами и взаимодействию с представителями. Гибкость этого уровня позволяет учитывать новые продукты и рыночную практику.

На втором уровне арбитражные институты преобразуют наиболее устойчивые стандарты в процессуальные обязанности. Именно регламент должен определять момент раскрытия, минимальный объем информации, обязанность обновлять сведения и полномочия трибунала запросить дополнительные данные. Институциональное регулирование способно быть достаточно единообразным и одновременно сохранять необходимое усмотрение состава арбитража. При этом наличие ФТС должно рассматриваться как нейтральное обстоятельство: оно приобретает правовое значение только при установленной связи с конфликтом интересов, расходами, злоупотреблением процессом или исполнением решения.

На третьем уровне ограниченное жесткое право закрепляет минимальные гарантии, которые нельзя поставить в зависимость от членства фандера в ассоциации. К ним относятся принципиальная допустимость соглашений о финансировании при соблюдении публичного порядка, запрет недопустимого контроля над процессом, защита профессиональной независимости представителя, обязательность минимального раскрытия в предусмотренных категориях споров и эффективные средства защиты финансируемой стороны. Принципы Европейского института права 2024 г. отражают именно такое направление: профессиональные стандарты сохраняют самостоятельное значение, но нуждаются в институциональном и, при необходимости, законодательном обеспечении [10].

Для российской арбитражной практики целесообразен поэтапный подход. Отечественные исследования отмечают отсутствие специальной законодательной конструкции и одновременно отсутствие общего запрета на финансирование расходов третьим лицом [14–16]. Первичным шагом может стать унификация правил постоянно действующих арбитражных учреждений: обязанность раскрывать факт финансирования и наименование фандера, сообщать об изменениях, а также возможность трибунала затребовать дополнительные сведения при наличии мотивированной процессуальной необходимости. Коммерческие условия соглашения, включая размер вознаграждения и внутреннюю оценку перспектив дела, не должны раскрываться автоматически.

Законодательное вмешательство на данном этапе должно быть точечным. Его задача – не заменить арбитражные регламенты, а устранить базовую неопределенность: подтвердить допустимость ФТС, обеспечить возможность раскрытия сведений для проверки независимости арбитров без нарушения режима конфиденциальности и исключить автоматическую связь между внешним финансированием и неплатежеспособностью стороны. Такой подход позволяет использовать нормотворческий потенциал профессионального сообщества, одновременно устанавливая внешние пределы там, где затрагиваются равенство участников, процессуальная автономия и публичный интерес.

Заключение

Саморегулирование является необходимым, но не достаточным элементом правового режима ФТС. Его основное достоинство состоит в способности быстро переводить профессиональный опыт в конкретные требования к поведению фандеров и участников арбитража. Благодаря кодексам поведения и иным мягко-правовым инструментам были сформированы стандарты финансовой устойчивости, конфиденциальности, ограничения вмешательства в ведение дела и раскрытия информации. В этом смысле мягкое право выполняет функцию первичного нормообразования, а не только вспомогательного толкования.

Самодостаточность добровольной модели исключается неполным охватом рынка, отсутствием универсальных санкций, структурным конфликтом регуляторных стимулов и публично-правовым измерением инвестиционных споров. Поэтому дальнейшее развитие должно происходить не путем вытеснения саморегулирования, а путем его включения в смешанную модель. Профессиональные стандарты формируют содержательное ядро, арбитражные институты конкретизируют его в процессуальных правилах, а ограниченное жесткое право закрепляет обязательный минимум. Для российской практики наиболее обоснованы институциональная унификация раскрытия и точечное законодательное признание ФТС при сохранении конфиденциальности договорных условий и отказе от презумпций недобросовестности финансируемой стороны.