Виктимологическая профилактика преступлений против несовершеннолетних, совершаемых в сети интернет: современное состояние и направления совершенствования

Введение

Интернет давно перестал быть для подростка «дополнительной» средой обитания. Он стал основной. Социализация, дружба, конфликты, поиск признания переместились в мессенджеры и социальные сети, и туда же, вслед за детьми, закономерно переместился преступник. Официальная статистика фиксирует устойчивый рост посягательств, совершаемых дистанционно, причём заметная их доля бьёт по самому уязвимому: половой неприкосновенности, психике и нравственному развитию лиц, не достигших восемнадцати лет. Государство на этот вызов реагирует, о чём свидетельствует, в частности, утверждение Концепции информационной безопасности детей в Российской Федерации [5], однако программный документ сам по себе преступности не останавливает.

Особенность рассматриваемых посягательств состоит в том, что их механизм в решающей степени завязан на поведении самой жертвы. Не на замке, который взломали, а на двери, которую ребёнок открыл сам: выложенные фотографии, откровенная переписка с незнакомцем, некритичное доверие к виртуальному собеседнику. Уголовный закон здесь опаздывает по определению, поскольку реагирует на уже состоявшееся зло. Отсюда вырастает виктимологический ракурс проблемы: работать необходимо не только с тем, кто нападает, но прежде всего с тем, на кого нападают, снижая уязвимость потенциального потерпевшего до момента его контакта с преступником.

Состояние этого направления в отечественном праве нас как исследователей не удовлетворяет. Термин «виктимологическая профилактика» законодателю неизвестен, механизм раннего распознавания виктимогенного поведения подростка в сети не выстроен, а обязанности цифровых платформ перед детьми прописаны настолько скупо, что практика вынуждена достраивать их сама. Целью настоящей статьи является анализ сложившегося положения дел, выявление факторов и механизма виктимизации несовершеннолетних в цифровой среде и формулирование предложений, пригодных для законодательного воплощения.

Обсуждение и результаты исследования

Виктимологическая профилактика переворачивает привычную оптику предупредительной деятельности. Не преступник в центре внимания, а жертва. Отечественная виктимология обязана этим поворотом прежде всего Д.В. Ривману, понимавшему её как выявление лиц с повышенной виктимностью, нейтрализацию этой виктимности и устранение ситуаций, чреватых причинением вреда [7, с. 34]. Применительно к детям такой подход требует существенной оговорки, и оговорка эта принципиальна. Виктимность несовершеннолетнего коренится не в «порочности» его поведения, в чём подростков охотно упрекают взрослые, а в объективной возрастной незавершённости: эмоционально-волевая сфера не сформирована, внушаемость высока, критическое мышление и способность прогнозировать последствия собственных поступков только складываются. На эту закономерность давно указывали исследователи делинквентности подросткового возраста В.Ф. Моргун и К.В. Седых, подчёркивавшие многомерность личностных деформаций в этот период [9, с. 96]. Упрекать ребёнка за возрастную незрелость всё равно что ставить в вину слабое зрение.

Здесь уместно еще одно доктринальное уточнение. Н.Р. Сидоров справедливо предостерегал от смешения психологической и этической плоскостей при оценке отклоняющегося поведения несовершеннолетних: квалификация поведения как «нарушающего нормы» уводит анализ от собственно психологических предпосылок в область морализаторства [11, с. 69]. Тот же упрёк, полагаем, применим и к виктимологической оценке. Рассуждения о «легкомыслии» подростка, ставшего жертвой сетевого хищника, подменяют исследование причин их осуждением. Продуктивнее иной взгляд, разделяемый Я.И. Гилинским и его соавторами: и девиантность, и виктимность в значительной мере конструируются социальной средой, а не заданы природой индивида [8, с. 41]. Среда же, о которой идёт речь, сегодня цифровая.

Из чего складывается уязвимость подростка в сети? Проведённый нами анализ позволяет нащупать несколько сплетающихся линий.

Первая упирается в психологию возраста. Потребность в признании, жажда принадлежности к референтной группе, тяга к риску толкают подростка туда, где одобрение раздают щедро и без проверки. Виртуальное пространство именно таково. Собеседник, который «понимает» и «не осуждает», получает кредит доверия, какого не удостаивается ни один взрослый из реального окружения ребёнка.

Вторая линия поведенческая, и здесь картина парадоксальна. Подросток выкладывает в общий доступ фотографии, адрес школы, распорядок дня, подробности семейных конфликтов, обнажая душу перед неопределённым кругом лиц, и одновременно наглухо закрывается от родителей. В литературе этот перекос метко назван «душевным сетевым эксгибиционизмом» [10, с. 78]. Именно он, по нашему убеждению, образует ядро виктимогенной ситуации: открытость анониму при закрытости от семьи. Преступнику остаётся лишь занять пустующее место доверенного взрослого.

Третья линия семейная. Там, где эмоциональное внимание подменено материальным обеспечением, ребёнок уходит искать тепло в сеть. Эмпирические данные это подтверждают: дефицит взаимопонимания с родителями сопряжён у подростков с ростом тревожности, страхами в межличностных контактах и падением статуса в группе сверстников [10, с. 81], причём, как показала Л.И. Макадей, у девочек реакция на отсутствие родительского понимания выражена острее и чаще выливается в устойчивые страхи, снижающие уверенность в себе и способность к полноценной коммуникации [12, с. 154]. Гендерное измерение виктимности, заметим попутно, отечественной виктимологией почти не разработано, хотя для дифференциации профилактических программ оно очевидно значимо. Круг замыкается: чем хуже дома, тем глубже в сеть; чем глубже в сеть, тем доступнее для хищника.

Четвёртая линия банальна, но опасна не менее прочих: элементарная цифровая безграмотность. Ребёнок не распознаёт признаков груминга и фишинга просто потому, что его этому никто не учил.

Сам механизм виктимизации разворачивается стадийно, и стадийность эта прослеживается в материалах практики с удручающим однообразием. Сначала контакт, нередко под вымышленной личиной сверстника. Затем терпеливое выращивание доверия и эмоциональной привязанности, на что у преступника уходят недели, а порой месяцы. Далее получение компрометирующих материалов. И финал: шантаж, принуждение, эксплуатация. Схема, что показательно, воспроизводится почти на любом составе: при склонении к действиям сексуального характера (ст. 132, 133, 135 УК РФ), при вымогательстве с использованием интимных изображений, при вовлечении в изготовление порнографических материалов (ст. 242.1, 242.2 УК РФ), при доведении до самоубийства и склонении к нему (ст. 110, 110.1, 110.2 УК РФ), при втягивании в занятия, опасные для жизни несовершеннолетнего (ст. 151.2 УК РФ) [1]. Особняком стоит кибербуллинг. Самостоятельного состава он зачастую не образует, однако как виктимогенный и криминогенный фактор работает безотказно, загоняя жертву в депрессию, социальную изоляцию, а в крайних случаях подводя к суициду [10, с. 76]. Травля, добавим, разрушает и то, что И.А. Баева обоснованно относит к базовым условиям нормального развития ребёнка, а именно психологическую безопасность среды, понимаемую как защищённость от неблагоприятных воздействий и способность им противостоять [6, с. 27]. Образовательная организация, в стенах которой процветает сетевая травля учеников, безопасной средой считаться не может, какие бы тревожные кнопки ни висели у входа. Нужна ли типология несовершеннолетних потерпевших? Полагаем, что нужна, ибо без неё профилактика превращается в стрельбу по площадям. Наши наблюдения позволяют различить как минимум четыре характера виктимного поведения. Есть доверчивые и пассивные дети, которых берут внушением; таковы типичные жертвы груминга и мошенничества. Есть демонстративно рискующие подростки, щедро раскрывающие себя сети и оттого становящиеся добычей шантажистов. Есть изолированные, депривированные, отчаянно ищущие принадлежности; их ловят закрытые деструктивные сообщества, в том числе суицидальной направленности. Наконец, конформный тип, ломающийся под групповым давлением. Каждому типу нужен свой инструмент, и стричь их под одну гребёнку значит заведомо обесценить усилия.

Теперь о том, чем государство на всё это отвечает. Нормативный фундамент предупредительной работы образуют два акта: Федеральный закон от 24.06.1999 № 120-ФЗ [2] и Федеральный закон от 29.12.2010 № 436-ФЗ [3]. Присмотримся к ним внимательнее. Первый заточен под профилактику правонарушающего поведения самих несовершеннолетних, то есть видит в подростке потенциального нарушителя, а не потенциальную жертву. Второй регулирует оборот информационной продукции, ограждая ребёнка от вредного контента, но с живым преступником, охотящимся в мессенджерах, никак не соприкасается. Между двумя законами зияет пробел, и в этот пробел проваливается именно виктимологическая составляющая. Упомянутая Концепция информационной безопасности детей [5] декларирует формирование у несовершеннолетних навыков безопасного поведения в цифровой среде, однако декларация, не подкреплённая механизмом реализации и ответственным субъектом, остаётся благим пожеланием. Само понятие виктимологической профилактики нормативно не закреплено, а значит, у направления нет ни правового статуса, ни строки в бюджете. Здесь законодатель явно недоработал. Правоприменение, лишенное опережающего инструментария, действует реактивно. Возбудили дело, изобличили, осудили. Потерпевшему от этого легче едва ли: вред уже причинён, и никакой приговор его не отменит.

Отдадим должное высшей судебной инстанции. Пленум Верховного Суда РФ ориентировал суды на учёт особой уязвимости несовершеннолетних потерпевших и признал, что действия сексуального характера, совершённые с использованием сети Интернет без непосредственного физического контакта, подлежат квалификации по статьям главы 18 УК РФ [4]. Уголовный закон, таким образом, к цифровой реальности адаптируется. Но репрессия виктимогенных факторов не устраняет; она лишь фиксирует их последствия.

Что предлагается взамен реактивной модели? Нами отстаивается трёхуровневое построение виктимологической профилактики, и логика уровней здесь классическая для криминологической науки. Общесоциальный уровень требует прежде всего законодательного оформления самого института. В Федеральный закон № 120-ФЗ следует ввести понятие виктимологической профилактики и отнести к её объектам несовершеннолетних с повышенной виктимностью в цифровой среде. Параллельно необходим обязательный образовательный модуль цифровой гигиены в школьных стандартах: распознавание манипулятивных техник, обращение с персональными данными, алгоритм действий при столкновении с сетевой агрессией. Такое решение прямо развивало бы положения Концепции [5], переводя её из плоскости деклараций в плоскость обязательств. И нельзя забывать родителей. Семья остаётся первым рубежом защиты ребёнка, однако рубеж этот нередко беззащитен сам, поскольку цифровая компетентность взрослых уступает детской.

Специально-криминологический уровень предполагает работу тоньше. Педагоги-психологи образовательных организаций, вооружённые валидированным диагностическим инструментарием, способны улавливать виктимогенные признаки сетевого поведения подростка задолго до беды; этот потенциал следует институционализировать, встроив его в систему обеспечения психологической безопасности образовательной среды в том её понимании, которое обосновано И.А. Баевой [6, с. 105]. Отдельный и болезненный вопрос касается цифровых платформ. Их обязанности по выявлению и блокированию груминговых контактов и деструктивных сообществ, равно как и по оперативному взаимодействию с правоохранительными органами, должны быть закреплены нормативно, а не оставлены на усмотрение корпоративной этики. Практика показывает: добровольно платформы двигаются в эту сторону неохотно. Назрело, наконец, развитие специализированных подразделений по противодействию киберпосягательствам на детей с обязательным включением в их состав психологов.

Индивидуальный уровень адресован конкретному ребёнку. Тому, чья виктимность уже проявилась, нужны тренинги ассертивности, отстаивания личностных границ, критического мышления. Тому, кто уже пострадал, нужна реабилитация, и промедление здесь особенно опасно: пережитый уничижительный опыт формирует стойкий дефицит адаптационных ресурсов личности [10, с. 84], а неотработанная травма превращает жертву разовую в жертву рецидивную.

Было бы, впрочем, наивно подавать эти предложения как лишённые издержек. Расширение мониторинга сетевой активности детей неизбежно трётся о конституционные гарантии неприкосновенности частной жизни и тайны переписки (ст. 23, 24 Конституции РФ). Профилактика, переросшая в тотальную слежку, сама становится фактором виктимизации, только уже со стороны государства. Выход видится в жёстком законодательном очерчивании пределов: мониторингу подлежит лишь общедоступная информация либо сведения, полученные с согласия законных представителей, а индивидуальная работа строится на началах добровольности и конфиденциальности. Иначе лекарство окажется горше болезни.

Заключение

Проведённое исследование убеждает: виктимизация несовершеннолетнего в сети Интернет не одномоментный акт, а процесс, вызревающий стадийно и питающийся сразу несколькими корнями. Возрастная незрелость, поведенческая неосторожность, семейное отчуждение и цифровая безграмотность сплетаются в один узел. Сердцевиной виктимогенной ситуации выступает коммуникативный перекос: ребёнок распахнут перед анонимным виртуальным окружением и закрыт от собственной семьи. Действующая система профилактики этому вызову не отвечает. Она фрагментарна, репрессивно ориентирована и близорука: видит преступника, но не видит жертву до тех пор, пока та не приобретёт процессуальный статус потерпевшего. Понятие виктимологической профилактики законодателем не воспринято, механизм раннего выявления виктимности не создан, обязанности цифровых платформ размыты, а программные документы государственной политики не подкреплены механизмами реализации.

Предложенная нами трехуровневая модель призвана этот разрыв закрыть. На общесоциальном уровне речь идёт о законодательном закреплении института виктимологической профилактики и обязательном обучении цифровой гигиене, на специально-криминологическом о раннем выявлении виктимогенного поведения силами школьных психологических служб и нормативной нагрузке на операторов платформ, на индивидуальном об адресной психокоррекции виктимных подростков и реабилитации пострадавших ради недопущения вторичной виктимизации. Одна оговорка остаётся сквозной для всех трёх уровней: защита ребёнка не должна оборачиваться вторжением в его конституционные права. Профилактика, глухая к гарантиям частной жизни, рискует сама причинить тот вред, который призвана предупреждать.