Актуальные вопросы противодействия киберпреступности в условиях цифровой трансформации

Стремительное развитие информационно-телекоммуникационных технологий, пронизывающих все сферы современного общества, породило принципиально новую криминальную угрозу — киберпреступность. Динамичный и трансграничный характер этого явления создает серьезные вызовы для национальных правоохранительных систем и международной безопасности в целом. Как верно отмечается в научной литературе, высокие технологии, проникая во все сферы жизнедеятельности человека, в корне меняют ее, что, бесспорно, касается и преступности [1, с. 105]. Реалии современного мира требуют постоянного совершенствования мер противодействия, основанного на глубоком научном осмыслении природы и механизмов киберпреступности. Актуальность темы обусловлена значительным ростом количества преступлений, совершаемых с использованием IT-технологий, их возрастающей разрушительной силой для экономики и критической инфраструктуры, а также появлением новых видов киберугроз, таких как атаки с применением генеративного искусственного интеллекта. Ущерб от таких преступлений исчисляется миллиардами рублей, что подтверждается, например, данными по Краснодарскому краю, где только в 2024 году ущерб превысил 7 млрд рублей [3].

Единое понимание киберпреступления в отечественной и международной правовой доктрине до сих пор не сформировано, что создает значительные трудности как для законодателя, так и для правоприменителя. В научном сообществе используются различные термины: «компьютерная преступность», «киберпреступность», «цифровая преступность» и др., которые характеризуются широтой подхода и сложностями в определении конкретных признаков [6, с. 22]. В российском уголовном законодательстве отсутствует легальное определение киберпреступления. Уголовная ответственность за преступления, непосредственно связанные с вмешательством в работу компьютерной информации, установлена в главе 28 УК РФ. Однако, по сути, к киберпреступлениям следует относить и те традиционные составы, которые все чаще совершаются с использованием информационно-телекоммуникационных сетей (мошенничество, вымогательство и др.), где соответствующий признак включается в качестве квалифицирующего. Интересен опыт китайских коллег, где в правовой доктрине под киберпреступлением предлагается понимать «любые преступления, совершаемые с помощью компьютерной системы или сети, в ее рамках или против нее». Верховный народный суд КНР, Верховная народная прокуратура КНР и Министерство промышленности и информатизации КНР закрепили в своих мнениях трехуровневую классификацию дел о киберпреступлениях, относя к ним преступления против безопасности компьютерных информационных систем, преступления, связанные с невыполнением обязательств по управлению кибербезопасностью, а также иные преступления, совершаемые в основном через информационные сети [4]. Представляется, что данный комплексный подход к классификации является более прогрессивным и отвечает реалиям цифровой эпохи, так как охватывает не только прямые атаки на компьютерные системы, но и всю палитру противоправной деятельности в киберпространстве.

Ландшафт киберпреступности непрерывно эволюционирует, адаптируясь к технологическим новшествам и меняющимся условиям. Среди наиболее актуальных тенденций можно выделить использование технологий искусственного интеллекта (AI) и генеративных моделей. ИИ предоставил злоумышленникам принципиально новые возможности. Так, с помощью генеративных моделей стало возможным создание глубоких подделок (дипфейк) — видео- и аудиоконтента, который практически невозможно отличить от реального для неподготовленного пользователя [7, с. 52; 8, с. 3]. Это позволяет мошенникам имперсонировать руководителей, родственников, представителей власти, существенно повышая эффективность социальной инженерии.

Подделать можно все: аккаунты, письма, QR-коды, голоса и лица знакомых. Наблюдается также рост масштабов и изощренности социальной инженерии. Если ранее фишинговые рассылки были достаточно примитивными, то сегодня атакующий, незаконно завладев персональной информацией, может знать имена начальника, коллег, родственников, последние события в компании и многое другое, что делает его атаки высокотаргетированными и персонализированными. Криминализация криптовалют и децентрализованных финансов (DeFi) также остается серьезной проблемой: несмотря на запретительные меры в ряде стран, включая Китай, злоумышленники находят обходные пути с использованием иностранных платформ для отмывания преступных доходов. Анонимность и быстрота транзакций в блокчейне делают его идеальным инструментом для киберпреступников. Утечки данных как системная угроза — утечка конфиденциальных данных, включая персональные данные и медицинскую тайну, стала одной из самых распространенных и разрушительных угроз для бизнеса и общества, последствия таких утечек варьируются от репутационных потерь до шантажа и прямого финансового ущерба. Наконец, трансграничный характер киберпреступности по своей природе не знает национальных границ: преступники могут действовать из одной юрисдикции, а их жертвы находиться в другой, что создает непреодолимые препятствия для правоохранительных органов и требует тесного международного сотрудничества [5].

Система противодействия киберпреступности в России сталкивается с рядом системных проблем, которые снижают ее эффективность.

Прежде всего, это пробелы и архаичность законодательства. Уголовный кодекс РФ не успевает за скоростью технологических изменений.

Составы преступлений, сформулированные в главе 28 УК РФ, зачастую не покрывают новые способы совершения преступлений с использованием AI, больших данных и интернета вещей (IoT). В отличие от Китая, где киберзаконодательство представляет собой систему законов, адми- нистративных правил и ведомственных инструкций, создающую надежные институциональные гарантии [4], в России наблюдается фрагментарность правового регулирования. Острейшей проблемой остаются сложности квалификации и доказывания: сложность сбора и фиксации цифровых доказательств, их процессуального закрепления является одной из ключевых проблем.

Электронные доказательства легко могут быть уничтожены, изменены или перенесены в другую юрисдикцию. Отсутствие единых методик расследования и недостаточная оснащенность экспертных учреждений специальным программно-аппаратным комплексом также тормозят раскрываемость. Несмотря на признание важности сотрудничества на высшем уровне [5], на практике межведомственное и международное взаимодействие затруднено из-за различий в национальных законодательствах, бюрократических барьеров и политических разногласий. Кроме того, наблюдается острый кадровый дефицит — острейшая нехватка высококвалифицированных кадров в правоохранительных органах, способных эффективно расследовать сложные киберинциденты, остается системной проблемой. В этой связи положительным представляется опыт создания киберполигонов для эффективной подготовки специалистов по кибербезопасности для банковской сферы, о котором сообщалось на круглом столе в НИУ ВШЭ [2].

Следует рассмотреть возможность стимулирования добровольного сообщения об инцидентах, например, путем введения уголовно-правового иммунитета для компаний, своевременно сообщающих о хакерских атаках и утечках данных, что будет способствовать сбору более полной информации о киберугрозах. Важнейшим направлением является усиление профилактической и просветительской работы. Как верно отмечает А.В. Серебренникова, вектор внимания должен быть направлен не на ограничение использования онлайн-пространств, а на эффективную цифровую социализацию молодого поколения, формирование у него качеств ответственных и компетентных пользователей [1, с. 110].

Необходима серьезная просветительская работа, подобная той, что обсуждалась на круглом столе «Цифровая гигиена», направленная на все слои населения [3]. Государство должно инициировать и финансировать масштабные кампании по повышению цифровой грамотности. Учитывая трансграничный характер угрозы, необходимо активизировать работу по развитию международного сотрудничества в направлении гармонизации законодательства — сближения национальных законодательств в сфере кибербезопасности на основе таких международных документов, как Конвенция Совета Европы о киберпреступности (Будапештская конвенция), и выработке новых универсальных договоров, а также создания оперативных каналов связи для упрощения процедур взаимодействия правоохранительных органов разных стран. Не менее важно укрепление публично-частного партнерства: бизнес, обладающий передовыми технологиями и экспертизой, должен стать полноправным партнером государства в этой борьбе. Создание на базе ведущих российских IT-компаний центров мониторинга и реагирования на кибератаки позволит объединить ресурсы для более эффективного противодействия. Наконец, необходима адаптация положительного зарубежного опыта. Опыт Китая демонстрирует эффективность комплексного подхода, включающего не только уголовно-правовые запреты, но и мощную профилактическую составляющую. В КНР снимаются и постоянно демонстрируются фильмы, видеоролики, транслируются передачи, издаются журналы о борьбе с мошенничеством, в подготовке которых участвуют работники органов прокуратуры [4].

Создание в Верховной народной прокуратуре КНР специальной руководящей группы по борьбе с киберпреступностью также является позитивной практикой, которую можно изучить и адаптировать.

В качестве первоочередных шагов предлагается закрепить в УК РФ комплексное определение киберпреступления и криминализировать новые способы их совершения с использованием AI; активно развивать систему подготовки и переподготовки профильных кадров для правоохранительных органов, в том числе на базе киберполигонов; инициировать масштабную государственную программу по повышению цифровой грамотности населения, делая акцент на «цифровой гигиене»; интенсифицировать международное сотрудничество, в первую очередь с стратегическими партнерами, такими как Китай, в области гармонизации законодательства и создания оперативных каналов взаимодействия. Только комплексный и проактивный подход, объединяющий усилия государства, бизнеса и общества, позволит эффективно противостоять вызовам киберпреступности и обеспечить безопасное развитие цифрового общества.