Международно-правовые проблемы реализации института ответственности за применение химического оружия: современные вызовы и пути совершенствования

Введение

Институт международно-правового регулирования запрещения химического оружия представляется в современных реалиях особенно актуальным и проблемным. Существующая архитектура химической безопасности содержательно универсализирована в политике нераспространения и запрета химического оружия в соответствии с Конвенцией о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его уничтожении от 13 января 1993 г. (далее – КЗХО). Вместе с тем, с учетом текущей геополитической напряженности, практики решения конфликтов военным путем, современных случаев применения химического оружия и химических провокаций международно-правовой режим запрещения химического оружия требует глубокого переосмысления посредством выявления всего многообразия проблемных аспектов и наиболее эффективных способов их нивелирования.

Проблематика международно-правового регулирования запрещения химического оружия выражается в политизации сферы химической безопасности в условиях отсутствия унифицированного подхода на уровне доктрины, источников и правоприменительной практики к вопросу правовой квалификации форм применения химического оружия и механизма ответственности.

Это влечет фривольное толкование химических провокаций в качестве casus belli государствами западного блока, кризис диалога государств и деятельности ОЗХО [8, с. 46]. Научный дискурс по данному вопросу акцентирует внимание на правовой проблематике противодействия соответствующим преступлениям [1, с. 557-559], геополитической подоплеке института ответственности [9, с. 18-19] и необходимости исследования деструктивных правовых последствий политизации [7, с. 15-22].

Материалы и методы

В целях выработки наиболее оптимальных способов разрешения обозначенной проблематики необходимо критически проанализировать ее сущностное многообразие. Методологическая основа исследования базируется на комплексе общенаучных и специально-юридических методов.

Прежде всего, используется диалектический метод, позволяющий рассмотреть проблематику международно-правовой ответственности в динамике и взаимосвязи с геополитическими процессами. Применение формально-юридического метода необходимо для анализа содержания ст. 12 КЗХО, Резолюции Конференции государств-участников КЗХО от 27 июня 2018 г. и их соотношения с гл. VII Устава ООН. Метод сравнительно-правового анализа применяется для сопоставления подходов международных организаций к вопросам химической безопасности и юрисдикции различных судебных органов. Историко-правовой метод используется для исследования прецедентов применения и расследования химических инцидентов в Сирии и Ираке. Также задействован метод системного анализа для формирования комплекса взаимосвязанных рекомендаций по совершенствованию механизма ответственности.

Результаты и обсуждения

Во-первых, вопросы правовой квалификации актов применения химического оружия, ответственности в связи с таковыми раскрыты в Конвенции о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его уничтожении от 13 января 1993 г. (далее – КЗХО) поверхностно, несмотря на наличие специальной статьи 12 «Меры по исправлению положения и обеспечению соблюдения, включая санкции». Конвенцией предусмотрено полномочие Исполнительного совета ОЗХО вырабатывать рекомендации и предписания по прекращению нарушений, возможность по представлению данного органа ограничения прав и привилегий участников Конвенции в ответ на нарушения с их стороны на основании решения Конференции стран участниц. Кроме того, при наличии существенного ущерба актом в нарушение КЗХО Конференция рекомендует участникам применить коллективные меры ответственности, не конкретизируя их возможное содержание и пределы, соотношение с санкционным потенциалом СБ ООН. И только в особо исключительных и серьезных случаях предусматривается обращение Конференции за помощью к органам ООН, то есть регулятивный потенциал ООН рассматривается как факультативный и аддитивный несмотря на статус химического оружия как оружия массового поражения.

Сирийский конфликт показателен в плане демонстрации практики и рисков политизации. Так, по итогам международного расследования множественных опровергнутых и частично доказанных случаев применения токсичных химикатов в ходе сирийской гражданской войны стала очевидна несостоятельность и ангажированность механизмов реагирования и расследования ОЗХО, отсутствие с ее стороны адекватной реакции на политизацию химических инцидентов в Сирии в интересах стран запада. В частности, ОЗХО не провела должного расследования по факту обращения сирийского правительства в связи с первым химическим инцидентом в Алеппо 19.03.2013 г., и только в апреле 2014 г. с учетом последующих случаев применения химического оружия была создана Миссия по установлению фактов использования химического оружия в Сирии. В 2015 г. был сформирован институционально, но не содержательно более объективный формат – Совместный механизм ООН и ОЗХО по расследованию химических атак в Сирии (СМР) - во всех своих 7 докладах на основании вероятностных суждений, расплывчатых формулировок и доказательствах в виде свидетельских показаний и видеоматериалов установивших вину сирийского правительства и по сути квалифицировавших все акты применения химического оружия на 2015 г. как военные преступления САР в корреляции с западной риторикой и без учета возможности квалифицировать отдельные случаи применения токсических веществ как акты химического терроризма. Позднее В.А. Небензя, знаменуя общую критическую позицию России и Китая как членов СБ ООН по отношению к выводам СМР, назовет данный формат расследования «мертвым» в виду обозначенных пороков доказательной логики. Закономерен вывод о том, что базирующейся на содержании исследований Миссии ОЗХО формат СМР отличился изначальным пороком содержания в виду низкой эффективности деятельности ОЗХО и относительно объективной формой, выразившейся в полноправном участии России и Китая в данном формате с учетом его реализации на площадке ООН, что также подтверждается исторической важностью реализации этими государствами 29 августа 2013 г. права вето на резолюцию западных стран в СБ ООН, подразумевающую по сути военную интервенцию в Сирию «во имя мира», а также на резолюции по поводу введения санкций СБ ООН против Сирийской Арабской Республики (далее – САР) [7, с. 230-233]. Однако «химический казус белли» (Supotnitsky M.V., 2023) в обход полномочий Совета Безопасности ООН и с опорой на упомянутую ст. 12 все-таки был использован западными государствами после химического инцидента в Идлибе 4 февраля 2018 г.: в апреле 2018 г., ссылаясь на факт нарушения сирийским правительством КЗХО и угрозу национальным интересам США, Великобритания и Франция нанесли ракетные удары по военным объектам в Сирии, что очевидно противоречило принципам мирного урегулирования споров и неприменения силы, закрепленным в Уставе ООН, Заключительном акте СБСЕ 1975 г., Декларации ООН о принципах международного права 1970 г. В этой связи, анализ случаев расследования на международно-правовом уровне предполагаемого применения химического оружия в ходе Гражданской войны в Сирии позволяет установить деструктивную причинно-следственную связь между поверхностным раскрытием форм и процедур механизма международно-правовой ответственности государств в ст. 12 КЗХО и, как следствие, неэффективным и ангажированным опытом расследования ОЗХО данных случаев, а также противоречащей нормам и принципам международного права практикой реализации ответственности Сирийской Арабской Республики.

Наряду с обозначенным пробелом нормативного регулирования в ст. 12 КЗХО, проблематику международно-правового режима запрещения химического оружия углубляет и коллизия между нормами международного права (гл. VII Устава ООН, п. 3 ст. 12 КЗХО) и нормами «мягкого права» (Резолюция Конференции государств-участников КЗХО от 27.07.2018 г.), которая существенно осложняет практику реализации института международно-правовой ответственности.

Резолюция Конференции государств-участников КЗХО от 27 июня 2018 г., наделяющая ОЗХО мандатом установления виновных в применении химического оружия, п.3 ст. 12 КЗХО в части возможности применение коллективных мер (санкций) в ответ на нарушения в корреляции исключительным и прерогативным правом СБ ООН вводить санкций по случаю серьезных нарушений норм международного права на основании гл. 7 Устава ООН являют собой наложение иерархических и темпоральных коллизий: более новые, но иерархически слабые нормы упомянутой Резолюции, ст. 12 КЗХО прямо противоречат старым, но иерархически сильным нормам Устава ООН. Ранее проанализированный провальный опыт СМР как совместного формата ОЗХО и ООН, пагубного влияния односторонних ограничительных мер государств в связи с применением химического оружия в Сирии, а также применение силы западными странами в ответ на химические инциденты в Сирии с использованием широкий формулировки «коллективных мер» в КЗХО ярко доказывают последствия обозначенного пробела и выявленной коллизии.

Что же касается российско-украинского конфликта, то в этой связи стоит отметить, с учетом обозначенного геополитического фона расследования, правовой квалификации применения химического оружия и попыток реализовать ответственность сирийского правительства, важно рассматривать опыт деятельности ОЗХО и западных государств в период сирийского конфликта как потенциально реализуемый в ближайшей перспективе уже в рамках российского-украинского конфликта. Доказывает эту мысль позиция Постоянного представителя РФ при ОЗХО, Владимира Тарабрина, заявившего 15.07.2024 г. о возможной химической провокации со стороны западных государств и последующих попыток ограничить Россию в суверенных правах на манер того, как это было ранее реализовано в отношении САР. В то же время существуют и позитивная практика, и рекомендательно-декларативное нормотворчество государств последних лет, направленные на выстраивание справедливой архитектуры химической безопасности и международно-правового режима запрещения химического оружия: в Заявлении членов ОДКБ от 11.12.2022 г. обозначена критика вольной интерпретации КЗХО. Аналогичная позиция отражена в Йоханнесбургской декларации БРИКС (23.08.2023) и Нью-Делийской декларации ШОС (04.07.2023). В рамках ЕС сохраняется приверженность подходу Стратегии от 12.12.2003 г. без акцента на рисках политизации.

Анализ международное судебной практики показывает, что история знает несколько случаев привлечения к ответственности в связи с применением химического оружия: квалификация Нюрнбергским трибуналом применения газа «Циклон-Б», попытки инкриминировать действия США во Вьетнаме, позиция Международного Суда ООН о недопустимости применения химоружия, выраженная в Консультативном заключении Международного Суда ООН относительно законности угрозы ядерным оружием или его применения N А/51/218, 19 июля 1996 г. Показательно абстрагирование практики Международного уголовного суда в отношении вопросов привлечения к ответственности за акты применения токсичных химикатов, игнорирование проблематики актов химического терроризма. Римский статут, включая в компетенцию МУС разрешение дел по военным преступлениям, не предусматривает механизм эффективного противодействия актам применения химического оружия.

В этой связи важно отметить возможность рассмотрения в качестве более справедливой альтернативы бездействующему МУС национальные судебные механизмы ответственности за акты применения химического оружия. Так, в обособлении от геополитической подоплеки предыстории создания и функционирования Высшего Иракского трибунала нельзя не отметить важный прецедент квалификации применения химического оружия Ираком в Иракском Курдистане в 1998 г. (Операция «Аль-Анфаль», в частности атака в Халабдже) как военного преступления и привлечения к ответственности Хусейна Али Хасан аль-Маджида, непосредственно отдававшего преступные приказы против гражданского курдского населения, а также квалификацию как акта химического терроризма распыления зарина членами секты «Аум Синрикё» в токийском метро в 1995 г., вынесение в отношении террористов, соучастников и лидера секты смертного приговора [1, с. 558].

Идеи в поддержку развития национальной судебной системы в связи с разрешением военных преступлений в форме применения химического оружия находит отражение в Постановлении Межпарламентской Ассамблеи государств-участников СНГ № 41-18 от 28.11.2014 г. «О Рекомендациях по имплементации Конвенции 1993 года о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его уничтожении в национальном законодательстве государств - участников СНГ», подразумевающей развитие национального уголовного законодательства стран СНГ в части криминализации актов применения химического оружия, включая вопросы их юридического состава, соучастия и применением принципа экстерриториальности при установлении юрисдикции. Подтверждают состоятельность такого более застрахованного от политизации подхода и доктринальные идеи о возможности применения ст. 355 УК РФ «Разработка, производство, накопление, приобретение или сбыт оружия массового поражения» на уровне российской уголовной юстиции в контексте применения химического оружия украинскими военными [4, с. 53-54].

На основе проведенного анализа предлагается комплекс мер по нивелированию проблематики.

Во-первых, в целях превенции рисков политизации и геополитической эксплуатации института международно-правовой ответственности предлагается классифицировать акты применения химического оружия на военные преступления (объективная сторона: факты производства, накопления, сохранения, применения химического оружия, приготовления к его военному использованию и соучастие в данных действия; субъект и субъективная сторона: преступные приказы представителей государства, действия должностных лиц, а также стихийных формирования, бунтов, революционных масс и восстаний в условия неосмотрительности правящей власти) и преступления международного характера – химический терроризм (применение токсичных химикатов террористами). Предлагается в качестве оптимального и жизнеспособного варианта внедрить данные категории на уровень мягкого права (доклад Комиссии ООН по разоружению либо соответствующая Резолюция ГА ООН или проект статей Комиссии международного права ООН с возможным названием «Международно-противоправные деяния с использованием токсичных химикатов»). Предлагаемые дефиниции содержательно базируется на общих нормах и ценностях КЗХО, а также подходе Комиссии международного права ООН, обозначенном в Статьях об ответственности государств за международнопротивоправные деяния от 2001 г. Продвижение инициативы по заключению Конвенции против химического терроризма, что предлагалось Россией, также считается целесообразным.

Во-вторых, внесение конкретизирующих правок в п. 3 ст. 12 КЗХО. Необходима текстуальная конкретизация недопустимость применения силы как коллективной меры в условиях доказанности практикой отсутствия аксиологического напутствия во фразе «в соответствии с международным правом». Также ст. 12 КЗХО необходимо дополнить пунктом о возможности разрешения вопросов ответственности на уровне национальной юрисдикции, что минимизирует политические риски.

В-третьих, корректировка мандата ОЗХО с точки зрения сужения полномочий ОЗХО предлагать обвиняемых на утверждение СБ ООН при условии проведения совместных расследований ОЗХО и ООН во всех случаях, а не только исключительных с учетом действующей редакции ст. 12 КЗХО.

Обсуждение. Дискуссионным остается вопрос о механизме имплементации предложенных дефиниций в национальное законодательство государств. Требует дополнительной проработки и механизм взаимодействия ОЗХО и СБ ООН в части совместных расследований, учитывая опыт СМР, который показал, что даже институциональное присутствие ООН не гарантирует объективности, если содержание расследования изначально ангажировано. Вместе с тем, как верно отмечает М.В. Супотницкий, именно формат с участием России и Китая в СБ ООН позволил предотвратить военную интервенцию в 2013 году, что доказывает необходимость институциональной интеграции ООН и ОЗХО на постоянной основе.

Заключение

Таким образом, комплексный анализ проблематики института международно-правового обеспечения запрещения химического оружия доказывает реальный деструктивный эффект политизации. Предложенные методы – научная проработка и имплементация на уровне «мягкого права» вопросов правовой квалификации, внесение поправок в КЗХО, специальное конвенциональное нормотворчество в части криминализации химического терроризма, а также корректировка мандата ОЗХО путем интеграции механизмов сотрудничества с СБ ООН – в совокупности восполняют пробелы КЗХО, нивелируют риски политизации и геополитического манипулирования, обеспечивая надежду на справедливую, устойчивую к политическим рискам архитектуру химической безопасности.