Проблемы правоприменительной практики по делам об экстремистских преступлениях в Российской Федерации

Вдействующей редакции Уголовного кодекса Российской Федерации от 13 июня 1996 г. (далее – УК РФ) под преступлениями экстремистской направленности понимаются деяния, совершенные на почве политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной неприязни, а также вражды в отношении социальных групп. Данное определение закреплено в примечании 2 к статье 282.1 УК РФ и конкретизировано в пункте «е» части 1 статьи 63 УК РФ как квалифицирующий признак. В развитие этих положений Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 года № 11 детализирует, что к экстремистским относятся специальные составы преступлений, предусмотренные статьями 280, 282, 282.1, 282.2, 282.3, 282.4 УК РФ; а также иными составами преступлений, совершенные по экстремистским мотивам, например при квалификации по пунктам «л» ч. 2 ст. 105, «е» ч. 2 ст. 111, «б» ч. 1 ст. 213 УК РФ; в том числе любые деяния, где экстремистский мотив признан отягчающим обстоятельством. Единообразие данного подхода подтверждается Указанием Генеральной прокуратуры и МВД России от 25 июня 2024 года №462/11/2 [1], закрепившим перечень статей для статистического учета экстремистских преступлений. Следует отметить, что экстремистский мотив в уголовном праве представляет собой систему специфических побуждений, основанных на различных формах социальной неприязни, что позволяет выделять преступления экстремистской направленности в отдельную категорию. Между тем, в науке уголовного права отсутствует единый подход к определению экстремистского мотива. Часть исследователей придерживается легальной трактовки, детализируя законодательную дефиницию. Так, А.О. Безроков рассматривает экстремистский мотив как родовое понятие, выражающееся в направленности действий виновного не против конкретной личности, а против её принадлежности к определенной социальной, политической или конфессиональной группе [2]. Соглашаясь с этим, следует отметить, что данный мотив реализуется через конкретные формы, перечисленные в пункте «е» части 1 статьи 63 УК РФ. В свою очередь, А.С. Лаврив, опираясь на этимологию термина «экстремизм», определяет экстремистский мотив как предельно обостренную форму социальных чувств; радикальное отрицание охраняемых государством ценностей; бескомпромиссное противопоставление личности существующему нормативному порядку; гипертрофированную приверженность деструктивным идеологическим установкам [3]. Соглашаясь с этим, следует отметить, что преступления экстремистской направленности, несмотря на их расположение в различных главах Особенной части УК РФ, объединяются в самостоятельную уголовно-правовую категорию благодаря наличию специфического мотива, который, несмотря на вариативность научных интерпретаций, остается системообразующим признаком данной группы деяний.

В соответствии с пунктом 2 части 1 статьи 73 УПК РФ [4] мотив подлежит доказыванию по всем уголовным делам, между тем, при квалификации экстремистских преступлений этот элемент приобретает системообразующее значение.

Экстремистский мотив выступает обязательным признаком субъективной стороны, и его отсутствие исключает состав преступления. Пленум Верховного Суда Российской Федерации в Постановлении № 11 приводит критерии разграничения экстремистских преступлений и деяний, совершенных на почве личных конфликтов, рекомендуя прик квалификации деяний как преступление учитывать характер и продолжительность взаимоотношений обвиняемого и потерпевшего; наличие конфликтов, не связанных с групповой принадлежностью; отсутствие идеологической, расовой или религиозной подоплеки в действиях преступника. Однако данные разъяснения не устраняют терминологической неопределенности законодательных формулировок. Использование законодателем разделительного союза «либо» между понятиями «ненависть» и «вражда» создает правоприменительную вариативность, усугубляемую смысловой близостью этих категорий.

Исследование материалов уголовных дел и судебных решений по преступлениям экстремистской направленности, совершенным в Российской Федерации [5], позволило выявить различные подходы к формулированию экстремистского мотива. Так, например, в судебной практике используются следующие варианты трактовки экстремистского мотива:

1) действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды; 2) «действия, направленные на возбуждение ненависти и вражды; 3) действия, направленные на возбуждение вражды. Следует отметить, что в большинстве случаев сохраняется законодательная формулировка с разделительным союзом «либо».

Однако в единичных случаях суд исключает отдельные элементы мотивации как не соответствующие установленным обстоятельствам дела, в частности - указание на «возбуждение ненависти».

А.С. Лаврив обоснованно разграничивает данные понятия, рассматривая ненависть как субъективное чувство, а вражду - как его объективное проявление [3]. Соглашаясь с этим, следует отметить, что, на наш взгляд, в вопросах квалификации деяний экстремисткой направленности представляется достаточным указание на мотив вражды как на объективно выраженную форму экстремистской направленности.

В то же время, А.Е. Шалагин и АД. Идиятуллов считают, что преступное поведение может детерминироваться несколькими взаимодополняющими мотивами, объединенными общей целью [6]. Если мотивы расовой, национальной или религиозной неприязни в целом понятны без специального толкования, то мотивы политической и идеологической вражды, а также ненависти к социальным группам оставляют простор для свободного толкования. Неопределенность этих терминов, допускающая расширительное толкование, стала предметом обоснованных научных дискуссий. Например, мотив политической ненависти или вражды корреспондирует с понятием политики как сферы социальных отношений, где решения принимаются через дискуссию и компромисс либо посредством применения властных полномочий. Е.А. Таюрская объясняет политическую ненависть или вражду в исследуемых диспозициях преступлений экстремисткой направленности как негативное отношение виновного к субъектам, участвующим в процессах формирования и реализации власти на различных уровнях государственного управления [7]. Между тем, А.А. Можегова расширяет эту формулировку определения «политическая ненависть или вражда», включая в него отрицательное отношение к деятельности институтов государственной власти и управления; политических партий и общественных объединений; иных структур, чья деятельность определяется идеологическими установками [8]. Соглашаясь с этим, следует привести пример реализации данного мотива, которыми являются материалы уголовного дела в отношении гр. Г., который под влиянием информации экстремистского характера, содержащейся в телеграмм-каналах, поддерживающих вооруженные силы Украины, стало приверженцем террористической идеологии и практики ВС Украины. Являясь осведомленным о целях и задачах ВС Украины, лицо Г. начало разделять, поддерживать взгляды и деятельность ее участников, направленные на совершение террористических актов, обстрелов, подрывов, а также иных акций устрашения в отношении ВС России и мирного населения Российской Федерации.

Кроме того, являясь противником проведения ВС России СВО, по мотивам политической, идеологической ненависти, основанной на неприязненном отношении к государственной власти, политическому и конституционному строю Российской Федерации, разделяющего террористическую идеологию и практику ВС Украины, связанную с совершением террористических актов, обстрелов, подрывов, иных акций устрашения в отношении военнослужащих ВС России и мирного населения Российской Федерации, признавая указанные преступные действия ВС Украины правильными, нуждающимися в поддержке и подражании, возник преступный умысел, направленный на публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, публичное оправдания терроризма, с использованием информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети «Интернет», за что был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 205.6 УК РФ [9]. Таким образом, следует отметить, что преступления, совершаемые по мотивам политической ненависти или вражды, могут основываться как на неприятии определенного политического курса, так и на негативном отношении к носителям конкретных политических взглядов. При этом важно разграничивать такие преступные деяния с политическими преступлениями, непосредственно направленными против основ государственного строя.

Необходимо отметить, что идеология представляет собой систему взглядов и концепций, характеризующих определенную социальную общность. Целенаправленное противодействие распространению альтернативных мировоззренческих позиций формирует идеологический мотив преступления. В то же время необходимо отметить проблематичность использования в правоприменительной практике термина «идеологический» в контексте мотивации преступного поведения. Так, например, И.А. Кияткина отмечает единую природу преступлений, совершаемых по мотивам политической, идеологической и социальной ненависти, проводя параллель с деяниями, основанными на национальной, расовой или религиозной розни [10]. Во всех случаях потерпевший подвергается преследованию не в силу индивидуальных характеристик, а из-за принадлежности к иной социальной группе, политической организации или идеологическому течению. Ключевым признаком выступает случайность выбора конкретной жертвы при целенаправленности воздействия на представляемую ею общность. Соглашаясь с этим, следует также отметить, что анализируемые мотивы существенно повышают общественную опасность преступных деяний. Потенциальной жертвой может стать любой человек, чьи идеологические, политические, религиозные, национальные или расовые характеристики или взгляды отличаются от взглядов носителя экстремистской идеологии. Это обусловливает повышенную опасность таких преступлений как для отдельных лиц, так и для общества в целом.

При этом законодательного закрепления понятие «социальная группа» в контексте мотива ненависти или вражды не получило. На наш взгляд представляется возможным предположить, что в данном контексте применительно к термину «социальная группа» имеются в виду крупные социальные общности, поскольку неприязнь к отдельной семье или хоккейной команде вряд ли может рассматриваться как проявление экстремизма. Тем не менее, отсутствие четких законодательных критериев социальной группы создает существенные сложности в правоприменительной практике. Подобная расширительная трактовка вызывает обоснованные проблемы при квалификации тех или иных преступных деяний, поскольку, как считает К.И. Бринев, любой потерпевший объективно принадлежит к какой-либо социальной группе [11]. Соглашаясь с этим, следует также отметить, что такой законодательный пробел порождает правовую неопределенность в разграничении бытовых конфликтов и преступлений экстремистской направленности. На наш взгляд, существует реальная опасность расширительного толкования термина «социальная группа». В случаях, когда отсутствуют мотивы ненависти или вражды к политическим, идеологическим, расовым, национальным или религиозным группам, обвинение может использовать данную категорию как «резервную», что приводит к размыванию оснований уголовной ответственности и создает риски необоснованного привлечения к уголовной ответственности.

Использование информационно-телекоммуникационных сетей закреплено в качестве квалифицирующего признака составов преступлений, предусмотренных в ст. 280 и ст. 282 УК РФ. При этом уголовно-правовая оценка варьируется в зависимости от состава преступления: при публичных призывах к экстремизму использование интернета образует квалифицированный состав по ч. 2 ст. 280 УК РФ, а при возбуждении вражды или унижении достоинства данный способ входит в основной состав преступления по ч. 1 ст. 282 УК РФ. В обоих рассматриваемых составах преступлений применение информационно-телекоммуникационных сетей неразрывно связано с признаком публичности. Согласно разъяснениям Пленума Верховного Суда РФ в пунктах 4 и 7 Постановления № 11 от 28 июня 2011 года, к публичным способам распространения информации относятся размещение материалов на интернет-ресурсах (сайтах, форумах, блогах); массовая рассылка электронных сообщений; иные действия, ориентированные на последующее ознакомление неограниченного круга лиц. Между тем, достаточно дискуссионным, на наш взгляд, является нормативное закрепление данного признака в статьях 280 и 282 УК РФ, учитывая схожую степень общественной опасности и значительное сходство составов этих преступлений. Представляется, что существующая дифференциация в регламентации способов совершения анализируемых преступлений обусловлена недостатками законодательной техники, а не объективными различиями в их общественной опасности.

Уголовно-правовая значимость использования информационно-телекоммуникационных сетей выходит за рамки основного состава преступления. В соответствии с положениями Общей части УК РФ, приготовление к тяжким и особо тяжким преступлениям экстремистской направленности также влечет уголовную ответственность. К таким деяниям относятся часть 2 статьи 282 УК РФ и статьи 282.1, 282.2, 282.3 УК РФ. Между тем, Верховный Суд Российской Федерации признал распространение экстремистских материалов через цифровые каналы связи одним из основных способов вовлечения лиц в деятельность запрещенных структур. Также в Стратегии противодействия экстремизму [12] отмечается, что информационно-телекоммуникационные сети стали ключевым инструментом экстремистских и террористических организаций для вербовки новых сторонников, координации преступной деятельности и распространения деструктивной идеологии. Особую актуальность эта проблема приобретает в контексте возрастного состава интернет-аудитории, где преобладает молодежь, демонстрирующая повышенную восприимчивость к экстремистскому влиянию.

Квалификационный признак использования сетевых ресурсов распространяется на все электронные платформы, функционирующие в киберпространстве, независимо от их правового статуса как СМИ, при обязательном учете следующих обстоятельств: контекст и способ распространения информации; содержательные характеристики материалов; наличие и содержание пользовательских реакций. Н.Р. Шевко считает, что возрастание криминальной активности в информационном пространстве, обусловленная технологическим прогрессом, детерминировала адекватную законодательную реакцию, направленную на предотвращение экстремисткой деятельности в киберпространстве [13]. При этом, на наш взгляд, представляется необходимым соблюдение баланса между противодействием экстремизму и сохранением информационной ценности цифровых коммуникаций, что требует взвешенного подхода к установлению правовых ограничений.

Таким образом, проведенный уголовно-правовой анализ составов преступлений экстремистской направленности выявил ряд правовых проблем в законодательном регулировании и правоприменении. Ключевые выводы заключаются в следующем: видовым объектом этих преступлений выступает безопасность личности через защиту конституционных прав, а не безопасность государства. Также существует ряд проблем, влияющих на квалификацию преступлений экстремисткой направленности: отсутствуют четкие критерии разграничения смежных составов, в частности статей 280 и 282 УК РФ, наблюдается терминологическая неопределенность таких понятий как «ненависть», «вражда», «социальная группа», а также имеет место конкуренция квалификаций между экстремистским хулиганством и насильственными действиями экстремистской направленности. Субъективная сторона преступлений экстремисткой направленности характеризуется тем, что экстремистский мотив является системообразующим признаком, однако требует более четкого законодательного определения. Выявлены многочисленные технико-юридические недостатки: избыточное сходство диспозиций статей 282.1 и 282.2 УК РФ, терминологические противоречия между Общей и Особенной частями УК РФ, а также неопределенность критериев финансирования экстремизма.

Отдельно отмечается, что интернет-пространство признается ключевым инструментом экстремизма, однако требует сбалансированного подхода к регулированию. В связи с выявленными проблемами необходимы законодательные изменения для устранения существующих противоречий и совершенствования практики квалификации экстремистских преступлений.