Зарубежные модели правового регулирования цифровых финансовых активов и цифровой валюты: опыт США, Европейского Союза и стран СНГ

Введение

Оборот цифровых финансовых активов и цифровой валюты вышел за пределы технологической дискуссии и постепенно занимает место самостоятельного предмета финансово-правового, гражданско-правового и криминологического исследования. Возникновение токенов, стейблкоинов, криптовалютных сервисов, децентрализованных финансов и трансграничных цифровых расчетов поставило перед законодателем несколько взаимосвязанных задач: определить объект регулирования, установить поднадзорный круг посредников, защитить добросовестных участников оборота и пресечь использование цифровых активов в преступной деятельности. Хабриева Т.Я. и Черногор Н.Н. связывают изменение правового регулирования с переходом к цифровой реальности, где традиционные юридические конструкции нуждаются в дополнительной настройке [8, с. 85–102]. Филиппов А.Е. еще на раннем этапе развития рынка писал, что «унифицированный юридический подход к рассмотрению новых явлений в настоящее время отсутствует» [7, с. 85]. Данный тезис сохраняет научную ценность, хотя за последние годы регулирование стало заметно более плотным.

Российское регулирование в этой сфере строится прежде всего на Федеральном законе от 31 июля 2020 г. № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации». Названный акт закрепил правовую рамку выпуска и обращения цифровых финансовых активов, одновременно ограничив использование цифровой валюты в качестве встречного предоставления за товары, работы и услуги. В 2024 г. приняты Федеральный закон от 8 августа 2024 г. № 221-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» и Федеральный закон от 8 августа 2024 г. № 223-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации». Они уточнили порядок майнинга и открыли возможность применения цифровой валюты во внешнеторговых расчетах в рамках экспериментального правового режима под контролем Банка России. По сообщению Банка России, такие расчеты допускаются только в пределах утверждаемой программы ЭПР, с ограничением круга участников и срока действия режима [18].

Цель настоящей работы состоит в сравнительно-правовом анализе зарубежных моделей регулирования цифровых активов и цифровой валюты, а также в определении тех элементов зарубежного опыта, которые могут быть адаптированы в российской юрисдикции без подрыва валютного суверенитета, финансовой стабильности и публично-правового контроля. Для достижения указанной цели рассматриваются международные стандарты ФАТФ, опыт США, Европейского союза, ряда государств постсоветского пространства и научные позиции российских авторов.

Материалы и методы

В исследовании использованы сравнительно-правовой, формально-юридический, системный и статистический методы. Эмпирическую основу составили материалы ФАТФ по виртуальным активам и поставщикам услуг в сфере виртуальных активов, отчет ФБР Internet Crime Report 2025, Регламент (ЕС) 2023/1114 Европейского парламента и Совета от 31 мая 2023 г. on markets 2013/36/EU and (EU) 2019/1937, а также сведения Банка России о правовом режиме трансграничных расчетов с использованием криптовалют.

Научная база представлена работами Комаревцева Я.А., Староверовой О.В., Филиппова А.Е., Пинкевич Т.В., Нарети В.П., Томашевского К.Л., Рождественской Т.Э., Гузнова А.Г. и других авторов [1–10].

При оценке зарубежных моделей учитывались три критерия. Первый критерий связан с правовой квалификацией цифрового актива:

имущество, финансовый инструмент, платежный инструмент, товар либо запрещенный объект оборота. Второй критерий отражает режим посредников: наличие лицензирования, регистрации, требований к капиталу, внутреннему контролю, раскрытию информации и хранению клиентских активов. Третий критерий касается публично-правовых рисков: легализация преступных доходов, финансирование терроризма, налоговое уклонение, мошенничество, хищения и процессуальная доступность цифровых доказательств.

Результаты

В зарубежной практике можно выделить три базовые модели. Запретительная модель основана на исключении криптовалют из легального оборота либо на резком ограничении операций с ними. Ее достоинство видится в ясности публичного сигнала, однако практический эффект неоднозначен: спрос на цифровые активы может уйти в серые каналы, что снижает возможности идентификации участников и налогового учета. Модель строгого допуска признает цифровую валюту имуществом или активом, но ограничивает платежную функцию и переносит акцент на налогообложение, контроль посредников и предупреждение преступности. Российский режим ближе к данной модели. Расширенная модель допускает использование криптоактивов и в инвестиционном, и в расчетном обороте, но связывает такую свободу с лицензированием, требованиями к резервам, внутреннему контролю, раскрытию информации и ответственности посредников.

Опыт США подтверждает, что отсутствие единой кодифицированной конструкции не препятствует активному регулированию по отдельным направлениям. Комаревцев Я.А. отмечает, что IRS в налоговых целях квалифицирует криптовалюту как имущество, а положительный финансовый результат от ее реализации или обмена облагается налогом на прирост капитала [1, с. 33]. В 2025 г. федеральное регулирование США получило новый уровень применительно к стейблкоинам: GENIUS Act стал Public Law No. 119-27 18 июля 2025 г. [15]. Закон устанавливает режим разрешенных эмитентов платежных стейблкоинов, требования к резервам один к одному, раскрытию политики погашения и ежемесячной публикации сведений о резервах [15]. В то же время Digital Asset Market Clarity Act of 2025 по состоянию на дату проверки прошел Палату представителей и был передан в Сенат, поэтому ссылка на него как на принятый федеральный закон была бы ошибочной [16]. Данная корректировка устранена из текста статьи.

Статистика США полезна для оценки масштаба рисков, хотя переносить ее на российский рынок без оговорок нельзя. По отчету FBI Internet Crime Complaint Center за 2025 г., жалобы с криптовалютной составляющей составили 181 565 обращений, а заявленный ущерб достиг 11,366 млрд долл. США; средняя сумма потерь по таким обращениям указана на уровне 62 604 долл. США [13]. Отдельно выделена категория криптовалютного инвестиционного мошенничества: 61 559 жалоб и 7,228 млрд долл. США заявленного ущерба [13]. Из этих данных следует, что криптовалютный оборот нуждается в правилах допуска и в процессуальных механизмах раннего выявления, замораживания и последующего обращения цифровых активов.

Европейский союз выбрал модель комплексного надзора за рынком криптоактивов.

Регламент MiCA применяется с 30 декабря 2024 г., при этом разделы III и IV по токенам, привязанным к активам, и токенам электронных денег применяются с 30 июня 2024 г. [14]. Для поставщиков услуг по криптоактивам установлены требования к добросовестному и профессиональному поведению, полноте и ясности информации для клиентов, публичной ценовой политике, процедурам рассмотрения жалоб и предотвращению конфликта интересов [14]. Важной для России представляется обязанность поставщиков иметь механизмы защиты прав клиентов на криптоактивы, находящиеся у посредника, а также организационные и кадровые требования к руководству и владельцам существенных долей [14].

При всей развитости европейского режима сохраняются проблемные зоны. Сам текст MiCA предусматривает подготовку доклада о последних изменениях на рынке, включая оценку децентрализованных финансов, кредитования и заимствования криптоактивов, NFT и услуг, связанных с переводами токенов электронных денег [14]. Следовательно, регламент не закрывает всю совокупность новых бизнес-моделей. Это обстоятельство имеет значение для российской дискуссии: механическое копирование европейской модели не решит вопросы анонимных кошельков, DeFi-сервисов без оператора, смешанных платформ и иностранных посредников, которые фактически работают с российскими пользователями из-за рубежа.

ФАТФ сохраняет риск-ориентированный подход к виртуальным активам и поставщикам услуг. В целевом обзоре 2025 г. указывается, что с 2019 г. глобальные стандарты ПОД/ФТ распространены на виртуальные активы и VASP, но многие юрисдикции по-прежнему испытывают трудности при оценке рисков, лицензировании и выявлении лиц, фактически осуществляющих VASP-деятельность [11]. К апрелю 2025 г. 138 юрисдикций получили оценку технического соответствия требованиям ФАТФ по виртуальным активам; только 40 из них отнесены к largely compliant, 68 — к partially compliant, 29 — к noncompliant, а fully compliant отмечена лишь одна юрисдикция [11]. Эти цифры указывают, что мировой стандарт еще не стал устойчивой правоприменительной практикой.

Отдельное значение имеют новые риски, зафиксированные ФАТФ. В докладе 2025 г. указано, что 99 юрисдикций приняли либо готовят законодательство по Travel Rule, а юрисдикции с материально значимой VASP-деятельностью охватывают около 98% глобального рынка виртуальных активов [11]. При этом ФАТФ обращает внимание на злоупотребления стейблкоинами, офшорные VASP, DeFi и рост мошенничества. В 2025 г. была зафиксирована крупнейшая единичная кража виртуальных активов — 1,46 млрд долл. США с VASP ByBit, из которых к моменту отчета вернули только 3,8% [11]. Также приводится оценка о 51 млрд долл. США незаконной ончейн-активности, связанной с мошенничеством в 2024 г. [11]. Для российского правотворчества это означает необходимость совмещать разрешительные режимы с инструментами отслеживания, замораживания и международного запроса информации.

Страны постсоветского пространства развиваются неодинаково. Беларусь использовала модель специального режима в Парке высоких технологий; Казахстан уделил значительное внимание майнингу и площадкам Международного финансового центра «Астана»; Кыргызстан и Узбекистан допустили операции с виртуальными активами при запрете их использования как средства оплаты товаров и услуг; Грузия выстроила регулирование с учетом подходов ФАТФ. Из научных материалов Пинкевич Т.В. следует, что различия в национальных режимах создают регуляторный арбитраж и осложняют предупреждение преступлений с криптовалютой [3, с. 87–93; 5, с. 82–93]. Проблема особенно чувствительна для России, поскольку трансграничность цифрового актива позволяет переносить операции в юрисдикцию с более слабым контролем.

Обсуждение

Российский законодатель уже выбрал осторожную линию. Староверова О.В. прямо указывает: «в России не реализована платежная функция криптовалюты» [6, с. 11]. При этом признание цифровой валюты имуществом для целей отдельных законов не устраняет прикладные вопросы.

В судебном или исполнительном производстве требуется установить принадлежность кошелька конкретному лицу, обеспечить доступ к приватному ключу, определить дату и порядок оценки, решить вопрос о хранении изъятого актива и предотвратить его вывод до принятия обеспечительных мер. Староверова О.В. обоснованно ставит вопрос о том, как взыскать суммы с цифровых кошельков, доступ к которым осуществляется по паролям [6, с. 10].

Филиппов А.Е. обращает внимание на доказательственную специфику блокчейна: записи в распределенном реестре технически доступны, но их юридическая интерпретация требует специальных знаний [7, с. 90]. Для российской практики целесообразно закрепить в процессуальном законодательстве порядок фиксации сведений из распределенных реестров, требования к специалисту или эксперту, правила описания адреса-идентификатора, хеша транзакции, временной метки, цепочки переводов и сведений о биржевом или кастодиальном посреднике. Такая конкретизация позволит не менять общую теорию доказательств, но снизит риск произвольной оценки цифровых следов.

Налоговый аспект также нуждается в самостоятельной настройке. Комаревцев Я.А. на материале США, Германии, Нидерландов, Португалии и Сингапура выделяет разные способы фискальной квалификации криптовалюты: налог на прирост капитала, подоходный налог, налог на условный доход от имущества, освобождение долгосрочного владения и разграничение инвестиционной и предпринимательской активности [1, с. 32–35]. Для России более приемлемой выглядит модель, при которой налоговые последствия наступают при отчуждении цифровой валюты, получении дохода от майнинга, выплатах от стейкинга или систематической торговле. Простое владение активом не должно порождать фискальную обязанность без специальных оснований, иначе контроль станет формальным и подтолкнет владельцев к сокрытию кошельков.

Критически следует оценивать предложения о полной легализации внутреннего платежного оборота цифровой валюты. Наретя В.П. и Томашевский К.Л., обсуждая оплату труда криптовалютой, справедливо связывают проблему с тем, что по российскому праву цифровая валюта не относится к наличным или безналичным денежным средствам и фактически попадает в режим иного имущества [2, с. 35–38]. Для трудовых отношений риски волатильности, невозможности гарантировать фиксированный размер оплаты и сложности налогового удержания имеют особое значение. Поэтому даже при дальнейшем развитии цифрового рынка использование криптовалюты для обязательных социальных выплат, заработной платы и потребительских расчетов должно оставаться исключением либо предметом узкого экспериментального режима. Предложения по совершенствованию российского законодательства могут быть сформулированы кратко. Первое: в Федеральном законе от 31 июля 2020 г. № 259-ФЗ следует развести цифровую валюту, стейблкоины, токены с имущественным обеспечением и цифровые права, поскольку единая категория затрудняет надзор и налоговую квалификацию. Второе: для российских и иностранных посредников, фактически оказывающих услуги российским пользователям, необходим режим регистрации, идентификации клиентов, хранения данных об операциях, соблюдения Travel Rule и передачи сведений уполномоченным органам по юридически оформленному запросу. Третье: для кастодиальных сервисов следует установить обязанность раздельного учета собственных и клиентских активов, требования к кибербезопасности, внутреннему контролю, раскрытию рисков и процедурам рассмотрения жалоб, ориентируясь на MiCA без переноса его положений в неизменном виде. Четвертое: в УПК РФ, ГПК РФ, АПК РФ и законодательстве об исполнительном производстве целесообразно закрепить порядок обнаружения, ареста, оценки, хранения и реализации цифровой валюты с учетом волатильности и трансграничного характера операций. Пятое: экспериментальный режим внешнеторговых расчетов можно развивать только при ограниченном круге участников, согласовании с органами финансового мониторинга и предварительной проверке контрагентов.

Криминологический блок требует приоритета обнаруживаемости над механическим расширением запретов. Пинкевич Т.В. связывает рост преступлений с использованием цифровой валюты с анонимностью кошельков, трансграничностью платежей и применением сети Интернет для незаконного оборота наркотиков, вымогательства, финансирования терроризма и легализации преступных доходов [5, с. 86–92]. С учетом этого необходимо развивать специализированные подразделения, обмен сведениями с иностранными финансовыми разведками и методические рекомендации по квалификации преступлений с цифровой валютой. Идея дополнения ст. 63 УК РФ признаком совершения преступления с использованием виртуальной валюты, предложенная Пинкевич Т.В., заслуживает обсуждения, но должна быть дополнена разъяснением, что сам факт применения цифрового актива повышает наказуемость лишь тогда, когда он объективно облегчил сокрытие, трансграничный перевод, легализацию либо получение преступного дохода [5, с. 92].

Заключение

При сравнении зарубежных моделей выявлено, что правовое регулирование цифровых активов требует более сложного выбора, чем простая альтернатива запрета и свободного оборота. Наиболее рациональная модель сочетает имущественную квалификацию актива, специальный надзор за посредниками, правила раскрытия информации и процессуальные инструменты обращения цифровой валюты. Для России приемлема осторожная адаптация зарубежного опыта: внутренний платежный оборот цифровой валюты следует ограничивать, внешнеторговые расчеты развивать в экспериментальном режиме, а регулирование посредников, хранения клиентских активов, идентификации и изъятия цифровой валюты — уточнять на уровне федерального закона и подзаконных актов Банка России. В ходе проведенного исследования установлено, что главная проблема российского режима связана с неполной разработанностью механизмов правоприменения при наличии базового закона: доказывания принадлежности кошелька, оценки актива, взыскания, международного обмена сведениями и защиты клиентов посредника. Именно эти направления требуют ближайшей нормативной доработки.