В статье исследуются правовые последствия ратификации Конвенции о праве, применимом к трастам, и их признании 1985 года (далее – Конвенция) государствами континентальной правовой традиции. На примере итальянской конструкции trust interno показано, что механизм Конвенции, предназначенный для признания иностранных трастов, может быть обращён к национальному правопорядку государства, ратифицировавшего Конвенцию, и использован для создания трастоподобных конструкций, единственным иностранным элементом которых является избранное применимое право. Сравнительный анализ имплементации Конвенции в Нидерландах и Швейцарии показывает, что защита от возникновения внутренних трастов строится не на прямом законодательном запрете, отсутствующем во всех рассмотренных правопорядках, а на косвенных нормах материального права и доктрине континентальноrправовой юрисдикции. Обосновывается вывод о том, что ратификация Конвенции сама по себе относит государство континентального права к категории риска возникновения внутренней трастовой практики; реализация же этого риска не предопределяется ратификацией, а зависит от особенностей взаимодействия конвенционных норм с национальным правом, что должно учитываться при оценке целесообразности присоединения к Конвенции, в том числе Российской Федерацией.

The article examines the legal consequences of the ratification of the 1985 Hague Convention on the Law Applicable to Trusts and on their Recognition (hereinafter – the Convention) by states of the civil-law tradition. Drawing on the Italian construction of trust interno, the author demonstr the Convention’s recognition mechanism m itself and used to create trustrlike arrangements whose sole foreign element is the chosen applicable law. A comparative analysis of the implementation of the Convention in the Netherlands and Switzerland shows that protection against the emergence of internal trusts rests not on an express statutory prohibition — which is absent in all the legal orders considered — but on indirect rules of substantive law and doctrinal positions. The author substantiates the conclusion that ratification of the Convention as such places a civil-law state in the risk category for the emergence of domestic trust practice; the materialisation of that risk, however, is not predetermined by ratification but depends on the specific interaction between the Convention’s provisions and national law, which should be taken into account when assessing the expediency of accession to the Convention, including by the Russian Federation.