Оценочные понятия «общественный и государственный деятель» в истории советского уголовного права

Проводимая Российской Федерацией специальная военная операция обусловила повышенное внимание к совершенствованию практики толкования и применения уголовно-правовых норм, предусматривающих ответственность за преступления против основ конституционного строя и безопасности государства. Материалы судебной практики и данные из открытых источников свидетельствуют о том, что положения главы 29 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ) активно реализуются в отношении лиц, нацеленных на подрыв российской государственности. Отличительной особенностью названной главы УК РФ является то, что содержащиеся в ней составы преступлений изобилуют оценочными понятиями. Под ними в доктрине уголовного права понимаются не определенные законодателем и конкретизируемые непосредственно при применении уголовного закона положения [1, с. 63]; нормы, содержание которых определяется правосознанием лица, толкующего и применяющего их с учетом конкретных обстоятельств дела [2, с. 97].

Интерпретация оценочных понятий, в том числе в составах преступлений против основ конституционного строя и безопасности государства, вызывает в доктрине и практике оживленные дискуссии. Специалисты пытаются сформулировать универсальные правила и критерии, на которых должно базироваться их толкование и предлагают алгоритмы конкретизации таких понятий. Мы полагаем, что большое значение для правильного уяснения сущности оценочного понятия является рассмотрение истории его становления и толкования в разные годы существования. Понимание того, как то или иное оценочное понятие применялось в ранее действовавшем законодательстве, является ключом к «расшифровке» политической воли нормотворческих органов в гармонии с «духом» уголовного закона и способствует его более рациональной интерпретации в современный период. К числу таких оценочных понятий, имеющих длительную историю своего существования и повлиявших на содержание современного УК РФ, относится категория «общественный деятель» и «государственный деятель».

В советском кодифицированном уголовном законодательстве в норме о террористическом акте предусматривалась ответственность за посягательство на жизнь лица, которое обладало государственным и общественным авторитетом. В разное время фигура потерпевшего в этой норме обозначалась по-разному, но всегда носила оценочный характер.

В ст. 64 УК РСФСР 1922 года говорилось о представителе Советской власти и деятеле революционных рабоче-крестьянских организаций, впоследствии они нашли свое отражение в ст. 588 УК РСФСР 1926 года. В обозначенное время многие положения уголовного законодательства носили декларативно-идеологический характер и трактовались крайне широко, включая и рассматриваемые категории. В связи с этим, со временем стали появляться конкретизирующие документы, вносящие большую ясность в понимание круга потерпевших. Так, Верховный Суд РСФСР в одном из своих решений указал на то, что убийство корреспондентов рабочей и крестьянской печати (рабкоров, селькоров, военкоров и др.), совершенное в связи с их профессиональной деятельностью должно квалифицироваться по ст. 588 как убийство деятеля революционной рабоче-крестьянской организации. Это объяснялось на страницах Советской печати той большой ролью, которую играет их деятельность в деле сохранения революционной законности и искоренения всяких видов преступности своей изобличающей и просветительской активностью.

В Циркуляре НКЮ № 193 от 11 ноября 1924 года говорилось о том, что если корреспондент принадлежит, например, к Коминтерну, Компартии, профсоюзу, к членам совета, к крестьянскому комитету взаимопомощи и т.п., то он может признаваться членом рабоче-крестьянской организации. В более позднем Циркуляре НКЮ от 1929 года к ним также были причислены учителя-общественники, если их убийство (или покушение на него) были предопределены желанием кулацких элементов противодействовать культурной и общественно-политической деятельности учительства [3, с. 58-59]. Постановлениями Пленума Верховного Суда РСФСР и Циркулярами НКЮ к потерпевшим по ст. 588 УК РСФСР 1926 года впоследствии были отнесены члены комиссий содействия проведению хлебозаготовок, ударники труда и стахановцы, участники легкой кавалерии и пионеры, осуществляющие общественную работу. В научной литературе тех лет высказывалась мысль о применении аналогии и признании потерпевшим по рассматриваемой норме также и дипломатических представителей буржуазных государств, аккредитованных при советском правительстве, а также членов их семей и близких лиц [3, с. 59].

Нельзя согласиться с мнением, что потерпевшим могли выступать все революционные деятели – сторонники Советской власти, как на то указывали отдельные авторы [4, с. 128]. Такой подход необоснованно расширяет пределы действия этой нормы, делая ее содержание «каучуковой».

Толкование обозначенных оценочных понятий основывалось на общем понятии контрреволюционного преступления, в основании которого лежала субъективная сторона, в частности контрреволюционная цель совершаемого деяния.

Если она устанавливалась, то действия лица могли квалифицироваться по определенной статье о контрреволюционном преступлении и для того, чтобы минимизировать возможности подозреваемого (или шире – стороны защиты) затя- нуть процесс привлечения к ответственности или вовсе ее избежать, зацепившись за точные казуистичные формулировки и применялись оценочные понятия.

Одновременно с этим следует заметить, что, начиная с середины 1920-х годов появляются отдельные разъяснения и рекомендации Верховного Суда РСФСР и НКЮ по толкованию заявленных оценочных понятий в целях их единообразного применения. Это демонстрирует желание государства обеспечить принцип законности [11, с. 16] и предотвратить факты необоснованного применения аналогии в уголовно-правовом регулировании.

В позднее принятом УК РСФСР 1960 года содержание круга потерпевших в террористическом акте, как-то государственный или общественный деятель и представитель власти оставалось не вполне определенным. Под государственным деятелем, по смыслу ст. 66 рассматриваемого уголовного закона понимались лица, занимающие руководящие посты в советском государственном аппарате в административной, хозяйственной, культурной или иной области (министры Союза ССР, союзных и автономных республик, председатели государственных комитетов) [5, с. 44]. С.В. Дьяков, А.А. Игнатьев и М.П. Карпушин считают, что государственный деятель не обязательно должен занимать высокое положение, главный критерий отнесения – осуществление активной деятельности на своем посту [6, с. 48]. П.С. Матышевский в своих размышлениях отождествляет государственных и общественных деятелей, давая их синтетическое определение [7, с. 39].

Обобщая вышеизложенное, можно заметить, что в научной литературе тех лет в числе государственных деятелей называли как рядовых инициативных работников, так и руководителей целых государственных органов и их подразделений. Глубоко прав в этом вопросе Е.А. Смирнов, предложивший условные критерии, на которые должен опираться правоприменитель при решении вопроса о том, является ли потерпевший государственным деятелем. Во-первых, замечает он, государственный деятель – это всегда должностное лицо; во-вторых, он осуществляет свою деятельность в масштабе всего государства или союзной / автономной республики; в-третьих, он играет значительную, лидерскую социальную роль [8, с. 112].

Фигура общественного деятеля напрямую связывалась с участием лица в деятельности коммунистической партии и подведомственных ей организаций. Кроме того, к ним относили тех, кто ведет борьбу за мир и активно содействует проведению политики партии и правительства (руководитель профсоюзной организации) [5, с. 44]. Отдельные авторы относили к ним и лиц, добровольно осуществляющих охрану общественного порядка – народных дружинников, членов товарищеских судов и бригад содействия милиции [9, с. 111].

При описании потерпевшего в виде представителя власти обращалось внимание на осуществление им функций органов государственной власти. В числе таковых назывались депутаты и судьи различного уровня, прокуроры, работники милиции и т.д. (отдельными авторами, по непонятной причине, к правоохранительному блоку представителей власти относились только оперативные работники МВД и КГБ [5, с. 44]). Помимо этого, высказывались мнения (актуальные и сегодня) о том, что представителем власти является любое лицо, способное легитимно применять меры принудительного воздействия в отношении неподчиненных лиц [9, с. 111].

Ст. 67 УК РСФСР 1960 года наказывала за аналогичные действия, совершенные в отношении представителя иностранного государства с целью провокации войны или международных осложнений. Закономерные сложности вызывало установление содержательных границ оценочного понятия «представитель иностранного государства». Ученые существенно расходились в понимании этой категории. Например, указывалось, что представитель иностранного государства – это иностранный политический или общественный деятель (их руководители, члены правительства или парламента, постоянно или временно находящиеся на территории СССР аккредитованные дипломатические работники, главы и члены делегаций, прибывших с официальным визитом), а также любое другое лицо, находящееся в СССР по поручению иностранного правительства (работник культуры, науки, искусства и т.п.) [10, с. 163; 11, с. 50]. Р.Р. Галиакбаров специально оговаривал, что приверженцы деловых кругов, корреспонденты, ученые и писатели иностранных государств не являются потерпевшими по ст. 67 УК РСФСР 1960 года [12, с. 41].

В.Д. Меньшагин и Б.А. Куринов относили к таковым любого иностранного гражданина [13, с. 122], с чем категорически не соглашался Г.З. Анашкин [14, с. 125]. М.В. Турецкий, напротив, называл представителем иностранного государства только лиц, реализующих государственные (в частности, дипломатические) функции [15, с. 56], исключая из перечня потерпевших иностранных общественных деятелей.

Отдельными авторами высказывалась позиция о том, что к ним нельзя относить представителей иностранного социалистического государства [5, с. 49]. По их мнению, посягательство на жизнь последних должно расцениваться как тер- рористический акт против советского государственного или общественного деятеля, то есть по ранее рассмотренной статье 66 УК РСФСР 1960 года [5, с. 49; 9, с. 102], с чем тяжело согласиться. Более импонирует в этом аспекте позиция, согласно которой потерпевшим по ст. 67 могли выступать представители любого (как капиталистического враждебного, так и социалистического дружественного) государства.

Таким образом, можно заметить, что круг потерпевших, предусмотренных ст. 277 УК РФ исторически обусловлен и в советском уголовном законодательстве всегда носил оценочный, исчерпывающе неопределенный характер. Это детерминировало принятие Верховным Судом и НКЮ конкретизирующих документов, более подробно описывающих фигуру общественного и государственного деятеля, что, однако, не устраняло всех дискуссий по поводу их толкования. На наш взгляд, ключевым фактором унифицированного понимания обозначенных оценочных понятий в современный период должна стать праворазъяснительная деятельность Пленума Верховного Суда РФ и теоретико-доктринальная разработка критериев, на которые должны опираться лица, интерпретирующие их [оценочные понятия].